Александра Созонова      Александра + Ника      Ника Созонова      

Отзывы и рецензии      Контакты

Скачать в формате .txt








1. На тексты Александры Созоновой
2. На тексты Ники Созоновой
3. На совместное творчество

  

На тексты Александры Созоновой

1. Отзыв на роман «Если Ты есть» для журнала «Знамя», Григорий Померанц (философ, культуролог)

Роман резко делит читателей на две половины. Одних он захватывает, других отталкивает. Нет середины, нет вялого одобрения стереотипов.

С первой страницы захватывает подлинность слова. Я сам пишу (правда, в совершенно другом жанре), и знаю, как трудно дается это слово, как мучает слово приблизительное, стертое, стоящее не на месте. У Созоновой слова без ошибок ставятся на место. «Стиль, как прозрачный лак, не скрывает окраски, то есть мыслей и чувств, им выражаемых». Слова Стендаля, которые я запомнил 55 лет назад, очень здесь подходят.

Я сразу поверил, что человек, так ясно видящий свои чувства, не может не придти к духовной подлинности. И что возмущение, с которым Агни относится к Колееву – не истерика брошенной женщины, а что-то другое, более глубокое. Это другое проясняется не сразу и, может быть, не всем прояснилось до конца. Но для меня фальшь Колеева в чувстве стала метафорой всей нашей фальши последних десятилетий. И тоска героини – тоска по бытийственной подлинности. Только пережитой со всей женской страстью.

У Созоновой нет никаких заранее данных оценок. Как ребенок, она все берет в рот и проверяет на вкус. Но в ней неосознанно действует правило Кришнамурти: «Если вы увидите реальность зависти так, как видите реальность кобры, вы броситесь от нее бежать, как от кобры». Агни не борется с грехом, но она осознает его, какой он есть. И ее ненависть не выдерживает, сжимается, отступает в угол. Все ближе и ближе ум Агни подходит к точке покоя, на которой душа созерцает свои страсти, не давая им помрачать разум.

В центре рассказа то, что древние называли перипетией: жгучая обида и жалость к себе уступают место сознанию собственной вины. Не в отношениях с Колеевым - с другим возлюбленным, но не все ли равно? Развитие фабулы идет по каким-то своим тайным законам. И вдруг проясняется нравственный смысл сюжета: в огне страсти перегорает помраченное сознание. Еще не сложившееся новое бытие, но становление нового. То, что резко отличает прозу Созоновой от изящных портретов женщин, остановившихся на грани пустоты и спокойно обживших край ночи. Стилистически есть что-то общее с прозрачным слогом Франсуазы Саган. Внутренне – абсолютно иное.

Чем дальше я читал, тем больше меня захватывал роман. Я нашел то, что искал: исповедь отвернувшегося поколения. Тех, кто родились в 50-е годы и оказались не в огне, не в стуже, а в болоте. Ни за что нельзя схватиться. Шагу нельзя ступить, чтобы не попасть в трясину. И не хочется никуда идти, только вглубь себя. У нас стремление вглубь пробивалось сквозь избыток истории (годы войны, террора). У них – сквозь отсутствие истории, безвременье. И от этого путь в глубину оказывался другим, борьба – с другими трудностями. Мы преодолевали ложную веру, они – отсутствие всякой веры, апатию. Как же они обошлись без испытаний, напрягавших волю, как у них сложилась привычка преодолевать страх? Я даже попытался расспросить нескольких своих молодых друзей. И вдруг этот роман, это чутье подлинного, решительно не принимающее никаких суррогатов, ни в любви, ни в науке, ни в вере… Видимо, так оно и должно было родиться – среди всеобщей фальши.

Все мои друзья – люди пожилые, научившиеся сразу отбрасывать мякину – прочли Созонову с радостью. Я не сомневаюсь, что книга найдет своих страстных и благодарных читателей, равно как и своих негодующих критиков, возмущенных ошибками молодой женщины, описанными безо всякого негодования. Многим покажется, что не стоит проверять на себе самой все давно известные заповеди. Многие просто не выносят жара, в котором сгорает эго, - с такой энергией огня, что можно обжечься. Это не социальный протест, захватывающий всех порядочных людей. Это пожар, в котором сгорает обида и ненависть, и чем сильнее огонь, тем быстрее он «попаляет» внутреннее зло, оставляя на дне души только одно: тоску по подлинному.



2. Выдержки из статьи, журнал «Нева», №2 1995 г, Григорий Померанц (философ, культуролог)

Другой случай, который мне хотелось бы разобрать - роман Александры Созоновой «Если Ты есть». Сперва он назывался «Тоска по подлинному»; название это не годилось, но именно тоска по подлинному захватила меня. Особенно запомнилось одно место; перечитывая его, убедился, что спустя три года помню почти наизусть. Агни (героиня романа) и ее друг-утешитель Митя заводят любимую песню Галича. И вдруг… «Агни потянулась к лежащей, как и все остальное, в пыли старинной тяжелой Библии. Раскрыла наугад, словно гадая. «И будете ненавидимы всеми за имя Мое, претерпевший же до конца, спасется». Интересно, если б вдруг оказалось, что произнесший эти слова в свободное от проповедей время лгал и распутничал… Мите это тоже было бы неважно, он так же держал эту книгу у изголовья?»

Это великая правда. На какой-то вершине подлинность должна быть всецелой, иначе ее просто нет. И в нашем обществе такую подлинность, даже приближение к ней, трудно найти. Действие романа происходит в последние годы застоя. Агни обходит все круги «второй культуры»: политическое диссидентство, художественное и философское подполье – и нашла только одного человека, которому совершенно поверила, Митю – да и тот спился. Агни крестится – и упирается в подробности средневекового образа веры: «Там в аду есть специальный ров для некрещеных детей и абортов. Все аборты в возрасте тридцати трех лет ждут, с укором в глазах, родителей… А я вот совсем не знаю, как там».

Дух доверия бесконечному и непостижимому Богу, дух надежды на светлое посмертие век за веком скрывался за мнимой точностью знаний, наподобие научных, но чуждых подлинной науке еще больше, чем подлинной вере. «Больше всего ее смущала Танина уверенность, что все, отступающие от православных догматов, пойдут в ад. Миллионы атеистов. Миллиарды иноверцев. Не православные христиане. Православные, но не воцерковленные, но – впадающие в различные ереси, но – дерзающие мыслить самостоятельно. Круг света все сужался вплоть до резкого, узкого луча, в котором оказывалась Таня, ее окружение и ее авторитеты, все же остальное тонуло во мраке. Глубоко и горестно вздыхал из мрака Лев Толстой. Страдальчески горели напряженные глаза Лермонтова. Рыдал Блок…»

Агни уходила от своей крестной Тани и от старцев, к которым ее водили, с недоумением, но они, по крайней мере, жили так, как учили. Больнее были разрывы с людьми из верующей богемы. Это какой-то паноптикум фальши. Особенно достается Колееву. Фасад христианского «гуру», поэта, барда и учителя жизни, а за фасадом – слабодушие, сластолюбие, ложь. Агни от него отшатывается с какой-то жгучей болью. Слишком поздно узнала природу инкуба. Он уже вошел в нее, и колдовские обряды, может быть, попытка истребить беса в самой себе. «Какое разное, качественно разное бывает горе. Высокое, возносящее… подобно органной музыке. И растаптывающее, дробящее душу на кровоточащие частицы. Высокое горе опрокидывает человека навзничь. И он начинает видеть небо. Предательство кладет ничком. Глазами, губами, сердцем в грязь».

Я вполне понимаю читателей книги Созоновой, которых она оттолкнула (а читатели были, и были горячие споры). Почему же я прочел книгу с захватывающим интересом? И через три года, решив просмотреть текст, еще раз прочел? Сквозь все пороки Агни пробивается воля, которую можно высказать словами Кришнамурти: отказаться от ложного, еще не зная истинного. Агни – огонь, в котором сгорает фальшь. Так книга задумана, и в этом есть истина, хотя есть и гордое самоутверждение…



3. Отзыв на роман «Полдень Брамы», Игорь Семенов

Прочел ваш роман и испытываю целый букет трудно передаваемых словами чувств. Прочитал два раза подряд, первый раз запоем, второй – поплотнее, чтобы постараться ничего не упустить. Таких сильный ощущений от чтения не получал, пожалуй, со времени чтения произведений Г. Гессе.

Просто удивительно, как вам удалось так тонко понять и описать (!) глубинные процессы в душе одинокого мужчины. Во многих местах просто узнавал себя. Да еще такие подробности-совпадения: размышления на Литейном мосту, продавленная тахта, голова, начинающая лысеть на макушке…

Ах, если бы побольше людей прочитало «Полдень Брамы» и задумалось… Обо всем, что там написано. Большое спасибо за ваш труд! Книга получилась космическая, неземная. Некоторые цитаты записал в свой дневник, который, в отличие от героя, надеюсь, не сожгу. И еще. Несмотря на печаль, пронизывающую роман, становится на душе светлее. Хотя бы от того, что в мире есть единомышленники, есть! И самое, может, главное: на какое-то время покидает одиночество, вселенское одиночество.

Хотелось поделиться очень многим о прочитанном, но при всем богатстве русского языка не могу выразить всё. «Всё» даже не определить. Боюсь скатиться к простым дифирамбам. Еще раз спасибо за уникальный роман!



4. Отзыв в издательство на повесть «Последнее и единственное », Борис Останин (прозаик, критик)



Хочу рекомендовать для издания повесть Александры Созоновой – умное, проникновенное, поучительное, захватывающее, страшное чтение для всех, независимо от образовательного статуса и жизненного опыта.

Первый вариант повести был написан в 1977 году, когда автору был всего 21 год, а в 1884 году она была опубликована под названием «Купол» в самиздатском журнале «Часы» - я, собственно, ее рекомендовал и «редактировал» (хотя, редактировать, собственно, было нечего – зрелое сочинение не нуждается в помощи со стороны). В 1991 году повесть (под названием «Остров») была экранизирована на Рижской киностудии, но в российском прокате не шла.

Действие повести проходит в недалеком будущем на неком острове в Атлантическом океане – изолированной тюрьме, месте пожизненного заключения для убийц. Первые месяцы на острове-тюрьме живут пять специалистов, призванных обустроить хозяйственный и бытовой цикл, а главное – поставить над заключенными предводителя из их же числа. Вскоре с ними начинают происходить серьезные неприятности: отказывает защита, обеспечивающая физическую неприкосновенность, одного из них находят в лесу убитым, выводится из строя вертолет, лишая их возможности покинуть остров. Начинается поиск убийцы среди убийц, борьба за свою жизнь, нагнетание детектива и триллера в ограниченном пространстве (ср. «Мышеловку» А. Кристи, «Левиафан» Б.Акунина) с подробным и точным описанием психологических типов заключенных и свободных – всего 12 человек, по числу зодиакальных знаков и, возможно, в соответствии с ними.

С какого-то момента текст из психологического романа превращается в страшный триллер, сохранивший связь с вопросом Достоевского (убить смею или тварь дрожащая? Главное – доказать свою идею, пусть и несущую гибель).

Повесть построена как психологический, метафизический и религиозный текст, заново поднимающий знакомые русскому читателю проблемы: убийство и самоубийство, смысл жизни и его отсутствие, насилие и многое другое. Он написан сразу на нескольких уровнях (чем напоминает «Имя Розы» У.Эко) и предназначен как широкой публике, так и очень умному и искушенному читателю.



5. Отзыв на повесть «Последнее и единственное», Елена Прудиус (психолог, прозаик)

Я прочитала «Последнее и единственное». Вы мастер. Конечно, то, что вы сделали, это не попса, это не Акунин и не Лукьяненко. Тут самому жевать надо, и не каждому зубов хватит. Меня бы совсем расстроил финал еще лет 5 назад, но так же расстраивали меня финалы моих любимых АБС в их «Улитке на склоне», «Граде обреченном», «Жуке в муравейнике», «Волнах, гасящих ветер». Зато эти вещи долго не отпускают и заставляют прислушиваться и к себе и к жизни.

  Не скажу, что мне с ходу все ясно, но в контексте собственной актуальности после прочтения вашей книги мне стал немного яснее сюжет своей недописанной сказки. Для меня смысл вашей книги примерно таков: остров дает убийцам, людям с меткой Каина, шанс новой жизни, тем более что ростки потенциальной новой жизни есть в несправедливо осужденных, но не озлобившихся (Нелька). Но лик Танатоса слишком низко навис над островом, и его посланник - кривой Губи, калечный, как любое хтоническое божество, отмеченный Навью. Велес, казалось бы, принадлежит Яви, но уже его имя напоминает о двуличности скотьего бога, его принадлежности двум мирам - и  Яви и Нави. И метка Нави не замедлила себя ждать в виде игры Губи. Что победит в Велесе, какое его начало - стремление к жизни или стремление е смерти? Уйдет ли Губи с этого острова (уйдет ли призрак разрушения иллюзий, танцующий на собственных костях?), если Велес решит жить вот таким, или остров охватит космическим пламенем, огнем Шивы, и до следующего рождения жизни.

  Будр и Идрис - самые таинственные персонажи, но они похожи на вестников (Гермес, Симаргл), они не участвуют в игре, они за ней наблюдают и служат связующим звеном между игроками в кошки-мышки, Жизнь-Смерть.  Хотя Будр погибает, но он будто уходит куда-то, где он нужнее. И оттуда скажет Велесу: «си» и «ля». Смысл этих нот мне неясен, но ведь это обратный ход октавы, сигнал вернуться?



6. Рекомендация в Союз писателей, Марина Палей (прозаик, поэт)

Я даю эту рекомендацию Александре Созоновой с чувством глубокого внутреннего родства. В прозе Александры мне дороги её интенсивное «бурение» вглубь человека (который со времён Адама и до сих пор не знает о себе практически ничего, а искусство, даже накопленное веками, помогает ему в этом весьма сдержанно). Мне дороги неторные пути самопознания, по которым в своей прозе движется Александра. Они беспощадны, крайне тернисты, зачастую выражены ситуацией «острого опыта». Метод познания Александры Созоновой как художника — является, по сути, эзотерическим, отстранённо-философским — и в то же время, что крайне ценно для меня лично, эмпирически-болевым.


На тексты Ники Созоновой


1. «Женские лики взросления (повести Ники Созоновой)», рецензия на сайте «Точка зрения», Елена Мокрушина (прозаик, редактор)

С Никой Созоновой и её мамой я познакомилась в довольно экзотическом месте - на большом необитаемом острове, среди скал северной Ладоги. В палаточном лагере рериховцев. Сам Николай Рерих вроде бы жил на этом острове, тогда финском, когда на нём размещалось семь деревень с церквями, школами и даже телефоном. Теперь в это трудно поверить: трава и мох затянули остатки фундаментов, и остров кажется первозданным.

В лагере жили люди разного возраста, в том числе несколько подростков. Молодой парень, студент института Культуры, решил поставить с ними спектакль – в декорациях скал, сосен и озёрной воды. Пьесу создавали коллективно, но главную идею, фабулу выдала двенадцатилетняя Ника, «послушав» деревья, траву и Духов Острова (такие коллективные «слушания» проходили у рериховцев по десять раз на дню, по всякому поводу). Это было в предпоследнее лето ушедшего века.

Молодые девушки редко пишут серьёзную прозу – им просто не до того. А жаль. «Девичий» взгляд на мир кажется наивным, но на самом деле он уникален. Такое не сымитируешь - «лишний» опыт всё равно пролезет, как ни старайся. Марина Цветаева говорила, что любить – это видеть человека таким, как его задумал Бог. Возможно, девушкам дано видеть мир, задуманный Богом, воплотить который почему-то не получилось.

Свою первую повесть «О Питере и о Трубе» Ника Созонова начала писать в шестнадцать лет – возраст, когда легко что-то начать, но почти невозможно закончить. Но Нике это удалось – через три года, в девятнадцать. В повести есть неповторимый воздух девичьего шестнадцатилетия - радостного приятия мира, любви ко всему, что видишь сейчас и узнаешь завтра.

«Крупные капли забарабанили по асфальту. Я ловила их ртом, одновременно пытаясь стащить кроссовки и кинуть их в «хламник». Я не заметила, в какой момент одиночные капли превратились в сплошную тяжелую пелену. Помню лишь, что завопила от восторга во весь голос, и девчонки вторили мне. Мы закатали джинсы, мы разбивали босыми ступнями только что образовавшиеся лужи, мы орали от полноты чувств…. Мы носились по городу под не слабеющий ливень и собственные вопли чертову уйму времени. Я воплотила в жизнь давнюю мечту: взобралась по хвосту и скользкому широкому крупу на Медного всадника и гарцевала на нем, приобняв за талию императора…. Основатель Питера, кажется, ошалел от нашей фамильярности. Но ему, стопудово, льстило столь тесное общение с двумя симпатичными девчонками. Мне показалось, что он вздохнул с сожалением, когда мы с Вижи, понукаемые заждавшейся законопослушной Нетти, наконец-то спрыгнули с медного чудища на землю».

В повести есть таинственный Спутник героини – непонятное существо в маске, возникающее между сном и явью, воплощение вечной девичьей мечты о неравнодушном друге-мужчине, ведущем по жизни (Спутник водит героиню по разным мирам и даже берёт на себя её боль). Есть удивительный Питер-город в облике человека с холодной водой вместо крови: иногда он зловещ и опасен, иногда добр и снисходителен – и всегда бесконечно любим героиней. А ещё там есть люди, списанные с натуры: уличные музыканты, поющие в «Трубе» (подземном переходе у Гостиного двора, под Невским), подростки, сбежавшие из дома и ночующие в «Хижине» - нехорошей квартире, набитой неустроенным людом. Каждый персонаж имеет живого прототипа. Когда повесть была напечатана впервые (в 2008 году, крохотным тиражом) – Ника дарила книги её реальным героям…

А к своему двадцать первому дню рождения написала ещё две повести –«Затерянные в сентябре» и «Никотиновую балладу». Первая определена автором как «сон-фантасмагория» и насквозь пронизана Петербургом. Здесь этот уникальный город уже не явлен человеком, но оживает в каждой своей детали – клодтовском коне, сошедшем с пьедестала, чтобы покатать героев, нагнувшейся эрмитажной чаше, ангеле, слетевшем с Петропавловского шпиля. Семеро очень разных людей встречаются в новом городе – пустом и странно ожившем. У каждого своя история, своя боль.

«Они брели вдоль Дворцовой набережной… Мосты были разведены. Нева казалась подвижным черным зеркалом. Над ее медлительной водой парили три ангела – золотой, бронзовый и серебряный. Сорвавшиеся со своих обычных мест: Петропавловского шпиля, Александровской колонны и купола Церкви Екатерины. Ночь пела под их тяжелыми поблескивающими крыльями, а семеро людей (или уже не людей?) заворожено не сводили с них глаз».

Я люблю эту маленькую повесть – она действительно похожа на длинный, но связный сон. В её Питере нет ничего зловещего – это alter ego любящего автора, он дарит героям радость и гармонию, лечит их души….Тут уже нет оголтелой шестнадцатилетней радости жизни с налётом подросткового эгоцентризма, а есть очень женская способность со-чувственно проникать в чужое сознание – то, чем автор-Питер великодушно делится с одним из своих героев – несостоявшимся террористом, заставляя его проживать гибель своих будущих жертв.

Но «Никотиновая баллада», написанная одновременно с «Сентябрём» - совсем другая. Признаться, после первого прочтения повесть мне не понравилась. Оттолкнул мужской персонаж, искушающий героиню – насквозь книжный, придуманный. Этакое эстетическое воплощение зла. Смесь Мефистофеля и графа Монте-Кристо. Лишь после второго прочтения удалось оценить эту работу по достоинству. Нет, «книжность» упомянутого персонажа, явно не относящаяся к сильным сторонам текста, никуда не делась. Но проступил главный смысл: вторая, теневая сторона юности.

Ведь взросление – это не только мечты и радостное приятие мира. Есть и другое – непонимание самого себя, уязвимость и внутреннее одиночество. Отсутствие защитной пленки между собой и миром. И огромные последствия событий, гораздо менее значимых для взрослого. Вопреки указанному возрасту и профессии, героиня, по сути, подросток – замкнутая, агрессивная, с бурными, неожиданными реакциями и надломленной психикой. Пережившая крайнюю степень женского унижения.

Мне вспомнился давно забытый случай в институтской общаге, о котором я только слышала – это произошло буквально через месяц после моего поступления. Двое парней заманили девушку – кажется, только что поступившую первокурсницу – в свою комнату и заперли дверь. Когда сомнений в их намерениях не осталось, она бросилась к окну, что парни всерьёз не восприняли. «Седьмой этаж, разобьёшься. А от этого ещё никто не умирал. Потом отпустим». Девушка открыла окно и прыгнула. Когда парни сбежали вниз, она уже не дышала. В панике они попытались спрятать труп. Тут-то их и застукали… В те времена о таком не писали в газетах. История передавалась устно – со всеми подробностями. А я в свои семнадцать подумала, что, возможно, поступила бы так же. Ибо жизнь после этого абсолютно не имела смысла.

«Никотиновая баллада» как раз описывает то, что бывает после. Принципиальную невозможность жить на одной земле с насильниками.

«-Ты устроишься на работу…. Может быть, выйдешь замуж и нарожаешь детишек. Но каждую ночь, засыпая, будешь думать о нас и благодарить небеса, что сегодня мы тебя пощадили. Может, мы даже никогда не придем за тобой, но твоя жизнь будет наполнена вечным ожиданием… Они выбросили меня возле моего нового дома. На прощанье каждый затушил хабарик о мое плечо. … Шрамы от ожогов не рассосались до сих пор: четыре светлых кружка в виде кривого ромба. И сейчас… я смотрю на проклятое клеймо в сотый, в тысячный раз. Этот круг замкнут. Я принадлежу им».

И ещё – здесь опять появляется персонаж, принадлежащий только героине. Видимый и ощущаемый ею – и никем больше. Он не водит героиню по разным мирам, как Спутник из «Трубы», он бессилен и бесплотен, но всё-таки в нужный момент – спасает…

Все три повести вошли в книгу, выпущенную издательством «Другие Люди» в декабре 2012 года и названную именем второго текста – «Затерянные в сентябре». Но если «Труба» - самый первый большой текст, написанный Никой, то «Сентябрь» - не второй, а третий. Вторым был роман «Nevermore, или мета-драматургия», созданный совместно с матерью, Александрой Созоновой. В 2007 году роман появился в интернете, а шесть лет спустя вышел в журнале «Урал» (апрель-май 2013 года).

Судя по интернет-статистике, это самый читаемый текст Ники. В том числе и потому, что каждый персонаж романа имеет реального прототипа, совпадающего с ним в разной степени. И все – или почти все – изложенные события происходили в действительности. Смерть здесь – реальная, а не светло-возвышенная, как в «Трубе». Описанный интернет-сайт потенциальных самоубийц на самом деле существовал в середине нулевых. С обменом информацией о «способах» и этикой презрения к «жизнелюбам».

Суицидный сайт, разумеется, вскоре закрыли. А роман остался. Жизнь и литература так тесно переплетаются в этом тексте, что порой становится страшновато. Главный герой романа, сочетающий в себе черты красавца-сердцееда, обаятельного интеллектуала, без усилий влюбляющего в себя всех и каждого - и надломленного эгоцентриста с болезненным самообожанием (не персонаж, конечно, а его прототип) – погиб через шесть лет после описываемых событий. И непонятно, что это было: то ли суицид, то ли несчастный случай…

Четыре произведения, опубликованные «на бумаге» – далеко не всё, написанное Никой. Есть появившиеся (пока?) только в Интернете: «Сказ о пути» с элементами фэнтези, «Грань» - фантастика-антиутопия, и «Красная ворона» - большая повесть, жанр которой определить невозможно (тоже написанная в соавторстве с матерью).

Но есть ещё один текст – последний в книге «Затерянные в сентябре». И последний, написанный Никой. По её признанию – самый любимый. Небольшая повесть «Два голоса». Работа серьёзная, даже философская. На мой взгляд – что-то среднее между притчей и манифестом в художественной форме.

Главные герои уже не юны – им около тридцати. Она – одинокая и внешне благополучная, он – крайняя степень, воплощение неблагополучия. Но суть и центр повествования – не они сами, а то, что их связывает. Возникает между.

«И я как-то разом, в одну секунду, понял… что передо мной человек, без которого я впредь существовать не смогу».

«Я увидела часть себя, по каким-то нелепым причинам оказавшуюся отдельно… До этого я, оказывается, жила неполной и даже не подозревала о своей ущербности».

В общем, любовь с первого взгляда. Вечные слова, миллионы раз написанные и сказанные. Классическая идиллия? Была бы, если б не особенности героев. Их истории до встречи достаточно условны и могли бы быть почти любыми. Во всём, кроме результата: её холодновато-благополучного одиночества - и его пограничного существования. На краю, на грани распада. Чем не завязка идиллии, скажете вы. Такое тоже писали миллион раз. Конечно, «она», её любовь, спасает «его». И он возрождается к жизни. Не спасает. Идиллией тут и не пахнет: жизнь героя страшна по-настоящему. Иногда – до нарочитости. Но перед тем, что между, бессильно всё:

«Я принялся искать следы твоего существования – так алкоголик в завязке пытается напиться квасом или кефиром»; «Ни мыслей, ни ощущений, ни желаний – один властный зов, ведущий к тебе»; «Ты – моё, мой. Часть моя, половинка, сердцевинка…»

Но любви в самом прямом смысле, то есть секса, у героев нет.

« - У меня СПИД. Не вирус – а сама болезнь. Я не буду с тобой спать, ни с презервативом, ни без».

Герой обречён, его жизнь кончается. Но это лишь усиливает взаимную метафизическую тягу к совершенному слиянию с другим человеком.

«… в душу можно войти, как в распахнутый настежь дом. Видеть, как видит твой любимый человек. Знать все то, что знает он. Чтобы тело и разум были не постоянной данностью, но временными пристанищами».

Подобие такого слияния дано женщине – матери с ребенком. Но временно: дети неизбежно уходят, одни раньше, другие позже. Но в повести герой, умирая, «рождается обратно». Теперь их двое – в одном теле.

««Я не хочу отпускать тебя. Я не отпущу тебя!» «Не отпускай… В тебе найдется место для моей души? Ты пустишь меня?»»

«Я все больше становлюсь ею, или все больше становлюсь им. … Даже воспоминания становятся общими. От нее в них радость и свет. От него - глубина и боль. Раздвоение личности – тяжелая болезнь, но слияние личностей – нечто совершенное».

Вечная женская (а может, просто человеческая) невосполненность, жажда существа, которому нужна, живущего лишь потому, что живёшь ты. Подчиняющего не силой, а слабостью. Помните цветаевское «смогла бы – взяла бы в пещеру утробы»? Последняя Никина повесть написана ради удовлетворения этой жажды – очень женской и очень зрелой.

…Уже нет ни замкнутой девочки-фантазёрки, ни оголтелого подростка, сбегающего из дома в «Трубу», ни девушки из виртуальной «суицидной» тусовки. Есть молодая женщина, сумевшая оставить в мире неповторимый, уникальный узор своего непростого взросления.





2. Неформатному читателю, рецензия на книгу Ники Созоновой «Затерянные в сентябре», журнал «Зинзивер» № 10 (54) 2013, Инна Афанасьева

Главную страницу сайта одного из крупных московских издательств украшает слоган: "Мы издаем всё, кроме графомании и неформата". Сопоставление этих двух понятий симптоматично: знак времени, когда во главу угла в культуре ставится прибыль. Заявленному правилу негласно следуют практически все больше издательства, а также основной массив толстых журналов. Именно по этой причине книга повестей молодого питерского прозаика Ники Созоновой вышла в маленьком независимом издательстве «Другие люди».

Неформат – не вписывание в рамочки, самобытность, доходящая до недозволенной прагматичными редакторами раскованности, как творческой так и мировоззренческой – действительно неудобен, как трудный подросток, бунтующий в строгом русле чинной семьи. Зачем читателю ломать голову над необычным мировосприятием, впитывать неожиданные образы, разбираться со сложной композицией, если можно в очередной раз перечитать «Гарри Поттера» или насладится сотой вариацией той же книги? Зачем открывать новые жанры, если существует столько старых, проверенных временем и читательским спросом: детектив простой, детектив иронический, женский роман, фэнтези, «экшн»?..

А то, что к неформату, для своего времени, можно причислить множество текстов, оставивших яркий след в культуре, начиная с «Божественной комедии» Данте (тут и «Евгений Онегин», и «Мастер и Маргарита», и «Хазарский словарь») – то меньше всего редактора крупных издательств задумываются о столь абстрактных и несуетных вещах.

Да, в этом плане молодому автору не повезло: оно самое, вне рамок. Лица не общее выраженье. Только один текст из шести повестей и двух романов, написанных к 25-ти годам, можно отнести к определенному жанру – фантастика (видимо, поэтому он, единственный, был замечен молодежной премией «Дебют»). Все остальное – нечто весьма неопределенное. Причудливое.

У неформатного автора и читатель тоже необычный, неформатный. В основном это те, кому нравится размышлять об абстрактных вещах, смотреть на мир с непривычной точки зрения, отвергать азбучные истины за их пресность, занудливость и очевидность.

Первая повесть, открывающая сборник - «Это вовсе не то, что ты думал, но лучше», написанная в 19 лет, наиболее личная, любимая, по признанию автора, - необычна и по содержанию, и по композиции: в почти документальное повествование о реальных людях, молодых уличных музыкантах Питера, вплетается сказочный сюжет. Казалось бы, к чему фантазировать? Ведь каждая рассказанная здесь история, каждая глава, названная именем ее героя («Сенс», «Абрек», «Патрик»), настолько насыщенна страстями и драмами, что добавить подробностей – получится отдельная повесть. А то и роман – скажем, описанный в главе «Акела» яркий, сильный, жесткий и талантливый человек, уличный гитарист, прожил такую судьбу, перенес столь много, что вполне мог бы стать героем захватывающего романа.

Но только на первый взгляд сказочная прослойка кажется необязательным узором, декоративным украшением. В жизнь главной героини повести, 16-летней «трудной» девочки Росси, сбежавшей после конфликта с отчимом из своего сибирского городка и зачарованной Питером и вольным народом с гитарами на его улицах, входит таинственный Спутник, чье лицо всегда скрыто под фарфоровой маской. Еженощно он уводит ее в иные миры или рассказывает сказки. На вопрос девочки, только что узнавшей о своей неизлечимой болезни, о том, что жить ей осталось считанные недели или дни: за что это мне? - Спутник рассказывает легенду о девушке, из-за любви которой к врагу погиб ее родной город.

«- Зачем ты показал мне все это?! Ведь это не про меня - на мне не лежит такой тяжкий грех, как предательство своего народа! И я никогда никого так сильно не любила.

- Это не ты теперешняя. Но кто знает, может быть, это ты вчерашняя. Или завтрашняя. Для правосудия не существует рамок времени… И ты похожа на эту девушку. Влюбишься в кого угодно и ради любви не постоишь ни перед чем».

В другой раз, когда Росси, обессилев от приступов невыносимой боли, потянулась было к бритвенному лезвию, ночью последовала «экскурсия» в один из миров, где обитают добровольно порвавшие нить жизни - место уродливое, жуткое и жалкое.

Для неформатного мировосприятия характерна не только необычная форма, но и новый угол зрения на вечную тему. Например, на рай и ад. Вот диалог двух героев из повести «Два голоса»:

«В тот вечер мы лежали, как всегда, неслиянно-нераздельно и разговаривали об аде и рае.

- А что если те, кто проживут жизнь достойно, после смерти будут снова и снова переживать самые хорошие свои моменты? А плохие люди – самые мрачные и позорные?..

Твой пульс на виске бьется под моими пальцами. Стараюсь удержать его, поймать, как бабочку, готовящуюся вспорхнуть с цветка.

- В моей жизни тогда получится бездна ада и совсем мало рая.

- Я с тобой поделюсь…»

Проза молодого автора небезупречна. Встречаются огрехи, стилистические и композиционные, наивность в разработке характеров или жизненных коллизий. Так, кажется надуманным образ Дара – киллера-творца из повести «Никотиновая баллада». В отдельных сказках звучат знакомые мотивы: было, было похожее, и не раз. Но, на мой взгляд, недостатки искупает важное качество: тексты Ники Созоновой многослойны. И потому рассматривать и анализировать их тоже можно с разных позиций, применяя разные критерии.

Один критерий описан – рамки формата и выход за них. Следующий можно назвать обращением к вечным темам. Вечным, как мир, как само искусство – любовь и смерть. (Характерно, что самый большой текст Н. Созоновой, правда, написанный в соавторстве, имеет подзаголовок «Повесть о смерти и о любви».)

Суть натуры «трудной» и бесприютной Росси – любовь. Неразделенная – к парню из их компании, частично разделенная – к беспечным и бесшабашным друзьям, каждому из которых она предана от ступней до макушки, противоречивая - к таинственному Спутнику. Даже встреча с грабителем на ночной улице заканчивается не ограблением, изнасилованием или вовремя подоспевшей помощью полиции - но задушевной беседой за пивом и чуть ли не дружбой.

Самую сильную, глубокую, всеохватную страсть испытывает Росси к городу. Питер, прекрасный и страшный, леденящий и нежный, одушевлен и может принимать человеческий облик. (Вторая повесть, давшая название сборнику – «Затерянные в сентябре», развивает этот мотив, представляя собой поэтическо-сновидческое признание в любви к городу.)

Вот пронзительный по грусти и лиризму сон, что видит Росси:

« Вода… Бескрайняя, тихая, теплая. От нее поднимался жемчужно-серый туман. Я плыла в иссохшейся лодке без весел. Лодка шла сама собой, медленно, чуть покачивая бортами. Туман редел, и стали проявляться вздымающиеся тут и там из воды странные предметы – статуя ангела с крестом в руке… узкая и длинная золоченая пирамидка с резной фигуркой на оконечности… Во сне, наверное, мозги работают вяло и слабо, поэтому, только разглядев в отдалении большую, мерцающую позолотой ребристую полусферу, я поняла, где я и что это за вода. Полусфера была куполом Исаакия. Узкая пирамидка – адмиралтейским шпилем… Было тихо. Только иногда летучая рыбка взлетала над поверхностью прозрачной глади и с плеском уходила в нее».

Сочтя сон пророческим (тут и глобальное потепление, и назойливые разговоры о конце света), девочка впадает в отчаянье. И, словно в утешение, ей во второй раз является Питер в человеческом облике:

« - Послушай, я должна сказать тебе… - Слезы опять тут как тут, и никак с ними не справиться. – Мне приснилось сегодня, что ничего этого больше нет, - я повела рукой вокруг, - ни людей, ни домов. Все поглотила вода.

Он легко улыбнулся.

- Забей – как говорят в вашей тусовке.

- Ты не понял – я словно попала в будущее. Недалекое будущее, ведь глобальное потепление…

- Забей! – повторил он. И поднялся на ноги, изящно крутанув тросточкой с нефритовым набалдашником. – Не грузись, девочка. Вытри глаза».

Ночью того же дня, во время очередной встречи со Спутником Росси спрашивает у своего странного и всезнающего друга:

« - Я видела сон прошлой ночью, про затопленный Питер. Ревела, как никогда в жизни. Утром рассказала ему, а он ответил: «Забей!» Почему он так сказал? Почему он был так беспечен?

Спутник рассмеялся.

- А почему ты так беспечна – сейчас? Почему не плачешь и не причитаешь вот над этим? – Он погладил мою ладонь. – Тебе не жалко ее – свою маленькую плотяную одежонку?

- Сравнил тоже!»

Как тут не вспомнить Даниила Андреева с его Петербургом Небесным и Петербургом Инфернальным. Рукописи не горят, и точно так же остаются нетленными все прекрасные человеческие творения. Ни добрый человек, ни дивный город не умирают навсегда.

«Умереть – это вовсе не то, что ты думал, но лучше» - усеченная строка Уолта Уитмена, вынесенная в заголовок повести, задает тон, мелодию всего сборника, но в тоже время не расставляет четких акцентов. Лучше для кого? Лучше чего? Читатель решает сам. Может быть, если основное наполнение твоей жизни – любовь, как у юной Росси, то, по снятию оков плоти, чувство это обретает совершенную свободу, бесконечный простор для своего проявления. Словно речка после долгого трудного пути в узком русле вливается наконец в океан:

« - Побудь немного собой!

И он неожиданно и сильно толкнул меня в спину.

Я рухнула с высоты и пробуравила воду – глубоко-глубоко. В теплой и соленой океанской плоти лишь в первый миг было страшно, а потом стало вольготно и хорошо. Я не устремилась наверх – но понеслась вперед, в самой толще воды, становясь на бегу все больше, все шире… А потом выскочила на поверхность и побежала уже по суше – бурливой молодой речкой. Бежала и смеялась... У меня не было человеческих чувств, но было ощущение беспредельной полноты. Во мне не было любви, но было нечто более глобальное. У меня не было свободы, ибо я сама была свободой…»



Тема любви достигает апогея в маленькой повести «Два голоса». Вечные Он и Она - Алина, милая молодая женщина, любимая дочь и сестра, успешный искусствовед, и Найт – героиновый наркоман со стажем, с незаживающей раной в сердце, больной СПИДом. Два предельно разных человека, два полярных мира - притянувшиеся, как магнитом, две части одного целого. Повесть заканчивается реализованной метафорой, буквальным «слиянием душ», и при всей нереальности изображенного этому веришь.

Последнюю повесть сборника – «Никотиновая баллада», можно назвать самой жесткой. Если Росси – душа нараспашку и приятие мира, каким бы он ни был, то Наташа (или Тэш, как называет ее единственный друг) - ее полная противоположность. Сирота, детдомовка – уже одного этого достаточно для слома судьбы, она еще и изгой в ребячьей среде, белая ворона. Пережив в 14 лет групповое изнасилование, а затем рабство у четырех юных подонков, она махнула на себя рукой, разучившись мечтать и ждать от жизни хоть чего-то хорошего.

«Они выбросили меня возле моего нового дома. На прощанье каждый затушил хабарик о мое плечо. Они ржали: «Ты наша клейменная корова!»

Шрамы от ожогов не рассосались до сих пор: четыре светлых кружка в виде кривого ромба. И сейчас, стянув через голову джемпер, я смотрю на проклятое клеймо в сотый, в тысячный раз. «Этот круг замкнут. Я принадлежу им. Дурная бесконечность, кошмар, в котором играют моей головой…»

Тэш работает проституткой в маленьком домашнем салоне, а в свободное время рисует. Ночами ее преследует навязчивый сон: четверо глумливых мерзавцев, играющие, как в мяч, ее головой. Согласно глубинной трактовке, потеря головы во сне означает потерю сути, сломанный внутренний позвоночник. Тэш сломлена. Лишь одно держит ее на плаву: Мик, единственный друг, собеседник, отдушина. Правда, его никто не видит и не слышит, кроме нее, и Тэш всерьез подозревает, что Мик – навязчивая галлюцинация, симптом шизофрении. Но лучше шизофрения, чем кромешное одиночество.

Если тема автобиографической повести о Росси – смерть, волшебная, легкая, дающая волю и простор для проявлений любви, то лейтмотив «Никотиновой баллады» - прощение. Текст христианский по сути, хотя какие-либо религиозные атрибуты, понятия, каноны отсутствуют в нем напрочь. (Да и мировоззрение автора в целом не укладывается в рамки ни одной из религий или духовных учений.)

Простить – перестать ненавидеть и строить планы мести – развязать внутренний узел боли и ярости – обрести свободу. Опять-таки все возвращается на круги своя – к свободе, к вольному и беспредельному простору для самых светлых проявлений человеческой сути.

И еще один угол зрения, с которого интересно рассматривать прозу Ники Созоновой, – магический. Имею в виду не избитые фразы «волшебная сила искусства», «магия творчества», подразумевающие влияние искусства на человеческие души и поступки, его преобразующую и вдохновляющую роль, но магию в чистом виде. (В силу которой некоторые прозаики советуют поменять судьбу к лучшему, написав о своей жизни роман со счастливым концом, а актеры порой отказываются играть гибель своего персонажа на сцене или в кино.) Не знаю, осознанно или неосознанно, но молодой прозаик творит эту магию, доброе волшебство, для своих любимых героев - точнее, их прототипов.

Росси, альтер-эго автора, мечтает о том, что могла бы сделать для своих друзей: «Как было бы здорово стать взрослой, сильной, богатой, уверенной в себе и отыскать потом всех, кто мне дорог сегодня. И за уши вытащить из того дерьма, в котором они увязли. Сделать из Лешего с Красавчиком раскрученную группу – они бы затмили многих. Подарить Акеле дом за городом – над озером, на скале, где хорошо думается и пишется. Патрика положить в хорошую клинику, где если и не вылечивают от СПИДа, то сводят его симптомы к минимуму. Абреку помочь найти хорошо оплачиваемую и творческую работу. Записать диск Сэнса, убедить его вернуться к своей девушке, всучив много-много денег на ее лечение…». А в заключительной главе повести, прощаясь перед уходом в иной мир, она вручает каждому из друзей и подруг янтарную бусину из подаренного ей Питером талисмана, наделяя искрой нежности, памяти, заботы. Точно так же и автор вкладывает душу, чтобы наделить счастливой судьбой каждого из любимых героев.

Хочется провести параллель с красивой мифологией древнего Египта. После физической смерти человек попадает на суд Осириса, и его сердце, вместилище всех добрых и злых поступков, помещается на одну чашу весов, на другую же кладут перо богини справедливости Маат. Если сердце легче пера, то душа покойного отправляется в райские места, если же чаша весов с сердцем опускается, то покойного пожирает чудовище. Грехов у героев Ники Созоновой хватает, в том числе и серьезных: разрыв с любящей матерью, отчего та тяжело заболела; проституция; «подсадка на иглу» друзей. Но сердца их – уверен автор (и нас заражает этой уверенностью) все равно легче пера богини Маат: их высветлили и очистили немалые муки и то самое чувство, что «движет солнца и светила» и держит на плаву в самом кромешном мраке.



3. «Все, что нужно, – любовь», рецензия на книгу «Затерянные в сентябре», Новая газета, 25 апреля 2013, Платон Беседин (прозаик, критик)



В 2012 году Ника Созонова стала лонглистером премии «Дебют». Жюри оценило ее фантастическую повесть «Грань», рассказывающую о психологе, потерявшем дочь в постапокалипсическом мире, где борются за выживание маньяки, воры, убийцы. И это, пожалуй, самый «форматный» текст Ники Созоновой.

Сборник же из четырех повестей «Затерянные в сентябре» включил в себя наиболее радикальные вещи молодой питерской писательницы. Открывает книгу бунтарская «Повесть о Питере и о «Трубе». С Питером все понятно, а вот «Труба» – это подземный переход, где встречаются неформалы. Те, кто, сбиваясь в антисоциальные, не слишком могучие кучки, носит рваные джинсы, отращивает хаера, выстригает ирокезы и распевает под гитару «Хочу перемен» Виктора Цоя или «Все идет по плану» Егора Летова.

В центре «Повести…» – горделивая девочка-неформалка, сбежавшая от матери в Питер из маленького сибирского городка. Автор, следуя известному завету, пишет о том, что знает: долгое время Ника сама тусовалась в «Трубе». У героини странное имя Росси, сокращенное от Рассвет. С именами в «Повести…» вообще творится сущий вертеп: есть, например, такие фонетические монстры, как Абрек-Брейки или Вижи-Движок.

Начинается же «Повесть…» как откровенная молодежная проза в духе какой-нибудь – подзабыли, почему бы не вспомнить? – Ирины Денежкиной. Неформальные юнцы «аскают» (просят денег) у случайных прохожих и поют песни под гитару в подземных переходах. В остальное время они заседают в Хижине, на «вписке», где устраивают алкогольные посиделки, мальчики пристают к девочкам, девочки к мальчикам, но все, как правило, заканчивается невинным «сном по-честному, не так, что один дрыхнет, а другой ностальгирует, закопавшись в печальные мысли».

Во сне, собственно, к Росси и приходит странный незнакомец в фарфоровой маске. Он, являясь в разных сюрреалистических нарядах, поучает, насмехается, шутит и рассказывает эзотерические истории, которые на первый взгляд ничем не связаны ни между собой, ни с мирской жизнью Росси. Но постепенно они создают единую параллельную действительность, в которой девушка знакомится со своей истинной любовью – Питером, душой города. Это, кстати, особенность Росси: «испытывать любовь не к живым людям, а к непонятным существам». Так в двух мирах и живет героиня. Мир ее сонного царства, пожалуй, более любопытен. Его описание – сказка, жизнь в нем – пребывание в Эдеме. В мире же реальном Росси пляшет на Медном всаднике, «аскает», влюбляется и общается с по-детски наивными друзьями-неформалами, многие из которых действительно талантливы и могли бы петь не только на улице, если б не пофигизм и алкоголь.

Проблемы у неформалов, что называется, взрослые. Главная из них – растущая опухоль в голове Росси. С нее, собственно, начинается исход героини обратно, и в этом почти ницшеанском возвращении заложено взросление как условное спасение. Условное потому, что, вырастая, неформалы «продолжают входить в какие-то сообщества, партии, группы, только теперь это не так заметно». Стало быть, «все вышло из праха и все обратится в прах…»

Следующую повесть, давшую название сборнику, «Затерянные в сентябре», сам автор определяет как «сон-фантасмагорию». Читатель здесь вновь встречается с душой Питера. Он так прекрасен ранней осенью, в сентябре, и «так несчастен в преддверии весны, похожий на высокого худого человека, больного чахоткой». Питер то холоден и жесток, то нежен и отзывчив.

Впрочем, начинается все скорее как классический голливудский ужастик. Семеро незнакомых друг с другом людей просыпаются сентябрьским утром и обнаруживают, что город пуст: ни людей, ни машин, ни даже голубей и кошек. Вечный сентябрь берет в плен пожилую женщину, городскую юродивую, чеченского мстителя, мать приемных детей, неизлечимо больного мальчика. В общем, привет лангольерам Стивена Кинга... Стилистика здесь иная, нежели в «Повести о Питере и о «Трубе» – более лиричная, воздушная, местами даже близкая к стихотворениям в прозе.

«Никотиновая баллада», наоборот, возвращает к первому тексту. Героиня тоже живет без родителей – правда, на этот раз не по своей воле – и тоже общается с бесплотным другом, помогающим пережить трагические события, которые будто становятся продолжением ее детдомовского прошлого. Закрывает сборник повесть «Два голоса». Пожалуй, тема любви, так или иначе доминирующая во всех текстах Ники Созоновой, здесь более всего прорывается наружу. Подана она с разных ракурсов: опустившийся студент-медик и благополучная девушка, перебивая друг друга, рассказывают историю встречи. Сугубая проза жизни перемежается с поэтичностью снов. Иначе, собственно, и нельзя: ведь влюбленные могут быть вместе только на уровне душ.

Собственно, вот это единение – в божественной ипостаси – двух людей и является, несмотря на радикальность используемых автором форм и образов, сущностью повестей, представленных в сборнике «Затерянные в сентябре». На первый взгляд они кажутся очередными зарисовками из жизни современной молодежи, но постепенно обрастают смыслами, контекстуально расширяются, донося то, ради чего все это, кажется, затевалось. То, что сформулировали в шестидесятых неформалы «битлы»: And in the end the love you take is equal to the love you make…







4. Отзыв на повесть «Это вовсе не то, что ты думал, но лучше», Николай Никифоров (прозаик)

Читал про Питер и Трубу не отрываясь, запоем – такого со мной давно не было. Больше всего порадовало и поразило отношение к смерти – точнее, иное ее понимание. Что это не страшно. Что это еще не конец. Что можно уходить, прощая и любя. Эту вещь можно перечитывать по многу раз и все равно не надоест.



5. Отзыв на повесть «Это вовсе не то, что ты думал, но лучше», Арам Яврумян

Я был в Питере довольно давно... И всего две недели. Но после Вашей повести захотелось побывать там еще раз. Вы талантливый человек, Ника. Давно не читал такой пронзительной, грустной и все же оптимистичной прозы... Чем то Ваша повесть напомнила "Над пропастью во ржи". По настроению, искренности... Но разница в том, наверно, что Питер и Нью-Йорк - два совершенно разных города по ауре... Да и время сейчас другое - более жесткое, даже жестокое. Кстати, очень понравились эзотерические вкрапления... И думаю, по Вашей повести можно снять хороший фильм. Одним словом, мой Вам респект, Ника.



6.Отзыв на повесть «Затерянные в сентябре», Ирина Гришечко (искусствовед)

«Затерянные в сентябре» - вещь чарующая, затягивающая в свое волшебное пространство. Культ города перерастает во что-то большее, в восприятие его как мира-космоса. Текст не линейный, не лобовой, но архетипический. Доброта и фантазия автора поистине неистощимы.



7. Отзыв на повесть «Никотиновая баллада», Григорий Беневич (критик, литературовед)

Молодой прозаик Ника Созонова часто слышит в отзывах на свои тексты определение «неформат». Качество, мешающее большим тиражам и в то же время - в сочетании с пронзительной достоверностью и поэтичностью описанного – делающее ее книги незабываемыми. Каков жанр этой повести? Драма, мистика, триллер? Непонятно. Какова тема? Вечная любовь, душевные раны, прощение врагов? Сложно сказать. Как все настоящее, неожиданное, глубокое – это не вписывается в рамочки.



8. Отзыв на повесть «Два голоса», Польская Мари У.

Спасибо! Давно не читала ничего более откровенного и рвущего душу. Плакала весь вечер, потом вообще жалела, что взялась читать, а утром благодарна автору за очищение.




На совместное творчество



Отзыв на роман «Красная ворона», Анжей Корнилов (прозаик)

Очень неоднозначное произведение. Начинается нарочито упрощенно, легко: дети, сказочные существа… В первое время казалось - самое обычное фэнтези, какого сейчас достаточно много. Но чем дальше читаешь, тем яснее за сказочным антуражем проступает  глубокое философское произведение. Слоёный пирог из смыслов, где один слой плавно, почти незаметно перетекает в другой, а все вместе  -  превращаются в совершенное кольцо Мёбиуса.

Отсылки к Ветхому и Новому заветам, реминисценции на литературу Серебряного  века вызывают искреннее восхищение – не так уж часто удается насладиться такой игрой смыслов, читая художественную литературу. И таки да, по моему мнению, это весьма достойный пример гностического произведения.







Отзывы на роман «Nevermore, или мета-драматургия»



1.Александр Мелихов (прозаик)

Роман «Nevermore, или мета-драматургия» просто классный. Если бы не господство подделок на рынке, это была бы сенсация. Но, может, еще и будет. А у знатоков типа меня восторженный прием обеспечен.



2.Наталья Кравченко (поэт, эссеист)

Психологический роман «Nevermore, или мета-драматургия» производит сильнейшее впечатление. Это повествование, во многом документальное, о самоубийствах в молодёжной среде. Несмотря на мрачную, кровоточащую тему и отдельные мистические ноты, финал светлый, приводящий к катарсису. Восхищает язык романа: выпуклые, зримые, ощутимые слова, напоминающие своей образностью стихотворения в прозе.

И зрелого, и юного авторов (соавторство матери и дочери, быть может, уникальный случай в литературе) отличают сила, с какой они чувствуют страдания мира и людей, способность к глубокому уровню их осмысления, трагическое и просветлённое ощущение жизни.



3.Елена Прудиус (психолог, прозаик)

Я не сразу смогла прочитать роман, но когда начала, то уже не смогла оторваться от него. Знаете, у вас получился с дочкой отличный творческий «дабл». Вот подумала, что даблы бывают разные – сначала у дочки намечался, по-видимому, разрушительный дабл возможного ухода из-за любови несчастной. Переход к даблу творческому есть хорошая ступень в развитии личности. Следующей ступенью для нее м.б. творческий ( в любом смысле) дабл с другим человеком, другим мужчиной.

Начала я с вашего соавтора (первая реакция профи от психологии), а о романе хочу сказать коротко, в меру своей литературной компетенции – вещь большая сильная, живая. Меня очень впечатлила. И не только потому, что вообще интересует тема жизни и смерти. Я вот регулярно просматриваю суицидальные сообщества ЖЖ, но очень редко меня что-то трогает, берет за живое. А тут как будто я была там же, в том месте и с теми людьми, о которых читала. И хочется знать, как сложилась дальше судьба Эстер и Даксана, и Бэта и Атума. С самой Мореной, есть ощущение, действительно произошла радикальная трансформация, и звонок жизни новой звучит очень явственно. Вообще, мне кажется, что девочка для надежности продублировала свою трансформацию в сюжете. Глобальное изменение уже произошло в эпизоде ее отлежки на дне дачного чердака (матки). Даже цветовая гамма ее изменившегося восприятия по выходу из уединения очень характерна для глобальной трансформации, не говоря уже о том, что последующие непроизвольные реакции на предмет любви также в корне изменились: она не ХОТЕЛА уже бежать к нему по первому зову.

Еще в романе четко проявилась тема «двойников», наших «даблов». Сейчас я не буду об этом писать, чтобы самой не запутаться, но в последнее время у меня много снов с двойниками, игральными картами, валетами, андрогинами, в том числе, мной самой - андрогином. Может, потом я смогу об этом написать более внятно. К этой теме вплотную примыкает (или находится внутри нее) тема Нарцисса.

Одним словом, я восприняла ваш с дочкой роман как очень глубокую и многомерную вещь, которая хочет возвращаться и возвращаться. Передайте дочери мой «гранд респект» и пожелание дальнейших творческих удач.



4. Это все настолько страшно и серьезно, и смешно... это даже не Голливуд, это Феллини. Это просто очень-очень красиво.  Черт, у меня нет слов. Люди, ведь это все настоящие люди... Темный Эльф.



5. Читала вас несколько дней. Очень хорошо. Непременно-непременно нужно публиковаться. Стучитесь везде, в большие, маленькие издательства. Вы оргигинальны, интересны. Причем это не зависит от фона. Конечно, вы будете выгодно выделяться по сравнению с тем валом халтуры, который сейчас идет, но ваши вещи ценны сами по себе, без всякого окружения. Очень хорошо. Что особенно привлекло? Нестандартное построение текста, и доскональное, нехалтурное, знание предмета. Это просто чуть домысленный кусок жизни, без слащавостей, модного "позитива". Это реал, хоть и о виртуале. Удачи вам! С. К.



6. Финал-то, как раз, все и испортил, имхо. Зачем делать жизнеутверждающий финал для абсолютно мрачного произведения? Да, читается тяжело, но вместе с тем в этом есть какое-то удовольствие, погрузиться в это состояние и не выходить из него, по крайней мере, это настоящее. А финал представляется каким-то слишком лживым, легковесным, прозрачным и совсем не чувствующимся.По крайней мере, я не могу его прочувствовать на себе, я не могу в него погрузиться. Зачем этот хеппи-енд? Тяжелый конец всегда придает вес произведению, имхо. Это же просто роман, по идее, а не терапия для самоубийц, с целительным финалом и пр.  Ну и еще 1 деталь - хотелось бы неискаженных фактов, таких как цитаты, ники, имена и тп. Это подняло бы роман еще выше, сделало бы его еще ближе к реальности, описанием самой реальности. Когда по цитатам из него в поисковиках отыскиваются реальные люди, когда реальность и роман переплетаются друг с другом.  И да, скорее всего я все-таки убью себя. mysuicide

7. Поставила оценку "шедевр". Перечитывала неоднократно. М. Н.